КИНЕМАТОГРАФ 3
А помните того моряка? В искусственной седине,
с подзорной трубой и флягой, в самый раз для суровой сказки...
В том фильме актёр моложе был. Это нынче седой вполне.
Морщины уже свои, а тогда уходило немало краски.
Ему и теперь порою то здесь, то там дают эпизод.
Он всякой работе рад — помимо денег важна привычка.
Где надобно седины, зовут морехода: эй, мореход!
Буквально так и зовут, роль позабылась, осталась кличка.
А что до привычек вредных, то кому помогал зарок?
Присягу сказать не долго, да не коротко служба длится.
Ни имени пусть, ни молодости, но флягу он уберёг —
и в паузах между сценами, так и быть, не прочь иногда взбодриться.
А паузам в нашей музыке, вы же знаете, нет числа.
Тем более если крылья жмут и машется не особо,
и в кассе ещё от прошлых съёмок убыль не заросла,
и текст опять не готов, хотя сценаристы усердны оба.
Один из античной жизни начал драму, нипочему.
Вникая в повадки цезарей, освоил язык напевный.
И нынешние в тогдашних властолюбцы видны ему.
И в первом веке ему видны двадцатый и двадцать первый.
Он в этот осколок зеркала глядит, не жалея глаз.
Неизданные подробности предчувствует и находит.
Браним его, урезониваем — а он в словарях увяз:
подробности подряд переводит так, что еле дух переводит.
Второй сценарист к латыни глух, не нравится — и шабаш.
Иные он отражения наблюдает в ином осколке.
Ему корсиканский выскочка удобен как персонаж
на общем плане заметный в неотъемлемой двууголке.
Сидит персонаж над картой, лежит Европа у ног его.
Письмо дописал жене, чтобы ждала на побывку в среду.
Духов и мыла не любит он, а любит он естество —
и настрого указал в письме: не мойся, жена, я еду!
И вот эстафета опрометью по слякоти, по весне.
Гонцы на лету выхватывают послание друг у друга.
И каждый, отдав письмо (и не зная, собственно, что в письме),
весь вымокший, добродушно думает: всё-таки наш Бонапарт зверюга!
Меж тем, извините, нам-то с вами нужно не полотно,
а скромных четыре серии — ладно, восемь, но не костюмных.
И авторы это могут, только трудно им заодно.
Что принято большинством, ещё не скоро дойдёт до умных.
Не скоро ещё площадка очертания обретёт,
не вмиг она провода распутает и фонари затеплит.
Везде полумёртвый штиль, и даже опытный мореход
взбодриться не норовит, задраил флягу и трезво терпит...
Но нет ничего на свете, что не кончилось бы в конце.
Своим чередом дремота отпадёт тяжело и вяло.
И вряд ли кто, а менее всех рассказчик в моём лице,
посетует, что сна не дорассказал, а утро уже настало.
Уже стучит молотками монтировочная артель.
В пошивочной по живому шьют и режут оперативно.
И юные практикантки, столь застенчивые досель,
кричат во все телефоны нецензурно и непрерывно.
Уже полевая кухня (с колокольчиком под дугой)
явилась и адаптируется к посменному недосыпу.
А выдумщик оружейник за взрывчаткой недорогой
отправился на базар, и там его обдерут как липу.
Уже мореход в антракте так взбодрился, что ослабел.
Но реплику подал чисто. А умелого кто осудит!
И лабухи все ударили точно в долю, и хор запел.
И нам ли с вами не знать, что слаще этих минут уже не будет?
А будут издержки те же, плюс налоговый трибунал.
И струны менять придётся, и доигрывать не по нотам.
И яркий, как полагается, придумается финал,
который осуществить не хватит топлива огнемётам.
Потом ежегодный конкурс, номинация и диплом.
Объятья, с кем не хотелось бы, но изволь по законам цеха.
Какое-то время отзвуки, даже отзывы, а потом —
ещё иногда «ау», но уже нигде никакого эха.
И только опять рассказчик, то ли тот же, то ли иной,
планируя мемуары (под названием «Сам не промах»),
добавит себе строку для веса в перечень послужной.
С пометой, что в итоге не утверждён, а лишь побывал на пробах.
2025